Читая «Наедине с собой»

О книге

Записки римского императора-философа

Наедине с собой, или Размышления.

Название книги — «Наедине с собой», но она широко известна как «Размышления» (Meditations), поэтому я буду использовать «Размышления». Поскольку оригинал был написан очень давно, у меня были опасения относительно самого бренда «Размышления». Во-первых, я боялся, что древняя философия будет оторвана от современного восприятия, как старые техники или сюжеты кажутся устаревшими. Во-вторых, существовала критика, что сам факт написания книги римским императором приводит к её переоценке, а также указание Бертрана Рассела на недостаток внутренней согласованности. Всё это создавало предубеждение.

Поэтому я открыл первую страницу только с ожиданиями, которые возлагают на классику, — и прочитал с большим удовлетворением. К моему удивлению, было интересно. «Размышления» были написаны около 170 года н.э., когда рациональное наследие Древней Греции глубоко укоренилось в Римской империи, и стоическое размышление — ключевая идея, пронизывающая книгу. Её содержание состоит из концепций, которые современному человеку трудно придумать самостоятельно, и это было свежо. Читая, я находил неоднозначные и спорные места, но в целом мог довериться книге и читать с открытым сердцем.

Книга последовательно раскрывает взгляды стоической философии: жизнь, не противоречащую законам природы, жизнь с полным осознанием лёгкого веса человеческой жизни и осознанием силы смерти, жизнь римлянина на основе руководящего разума (hēgemonikon). При этом автор старается применять скромный, добросовестный, практичный, саморефлексивный и терпимый подход. Особенно ценно то, что, затрагивая темы, которые каждый из нас хотя бы раз обдумывал в повседневной жизни, он перерабатывает их через свою философскую индивидуальность. Процесс следования за этой серьёзностью был хорош тем, что позволял косвенно пережить стоицизм, который в учебниках истории прошёл бы одной строкой. Но не меньшее значение я ощутил в том, что в этом возвышенном чувстве можно испытать некий стыд. Я неожиданно ощутил разительный контраст между мыслями современного человека и взглядами римского императора двухтысячелетней давности и смог осознать, насколько пошло и близоруко я жил в этом мире. Это чувство сложно передать словами — поэтому стоит кратко пересказать ключевые мысли.

Стоическое понимание смерти

Если бы даже ты рассчитывал прожить три тысячи лет и еще тридцать тысяч, все же ты должен помнить, что никто не лишается другой жизни, кроме той, которую он изживает, и никто не изживает другой жизни, кроме той, которой лишается. Поэтому самая продолжительная жизнь ничем не отличается от самой краткой. Ведь настоящее для всех равно, а следовательно, равны и потери — и сводятся они всего-навсего к мгновенью. Никто не может лишиться ни минувшего, ни грядущего. Ибо кто мог бы отнять у меня то, чего я не имею?

Смерть есть такая же тайна природы, как и рождение. В одном случае соединение, в другом — разложение одних и тех же элементов. Вообще в них нет ничего, что могло бы быть для кого-нибудь постыдным, ибо нет ничего не соответствующего одухотворенному существу или разуму его строения.

Часть, касающаяся выводов о смерти, — по моему мнению, кульминация этой книги. Главная причина, по которой я выбрал «Размышления», была именно эта тема, и книга проявляет достойную ожидания одержимость — до такой степени, что задаёшься вопросом: «Почему этот человек так скептичен к жизни?» Содержание в основном о том, «почему стоит осознавать смерть» и «насколько мала наша жизнь перед лицом смерти», но изложение настолько откровенно и конкретно, что нахлынули сразу несколько чувств. Радость от того, что мысли, которые когда-то посещали и меня, обнаруживаются и здесь; сожаление о судьбе человека, который, независимо от эпохи, неизбежно впадает в такие переживания; и разочарование от того, что за долгую историю так и не появилось убедительного опровержения этой простой истины.

Марк Аврелий связывает два аргумента, чтобы развеять страх смерти. Первый — стоический взгляд: смерть отнимает только настоящее. Прошлое уже ушло, будущее ещё не наступило — ни того, ни другого не существует. Значит, смерть забирает лишь текущее мгновение и не влияет ни на прошлое, ни на будущее. Это связано со вторым аргументом. С этой точки зрения смерть — не более чем природное явление, в одном ряду с громом и молнией. Как утверждал Эпиктет, смерть не отличается от сбора колосьев кукурузы, опадания листьев, превращения инжира в сушёный инжир, винограда в изюм. Поэтому, вопреки распространённому мнению, относиться к ней как к чему-то зловещему так же нелепо, как бояться повседневных природных явлений. Верна ли такая картина мира в XXI веке — отдельный вопрос, но формулировка чёткая и успокаивающая.

Однако важно отметить, что у Марка Аврелия это имеет иной контекст, чем расхожие фразы вроде «зачем вообще жить» или «и это пройдёт». Если те — индуктивное освещение тщетности бытия, то взгляд Марка ближе к интеллектуализму: дедукция, что поэтому нужно жить лучшей жизнью. Переводчик резюмирует: «Марк принимает краткость человеческой жизни не для того, чтобы признать нигилизм — что всё в конечном счёте бессмысленно, — а чтобы подчеркнуть, что необходимо как можно скорее стать добродетельным человеком».

Итак, следует помнить о двух истинах. Во-первых, все из века равно самому себе, пребывая в круговороте, и потому вполне безразлично, наблюдать ли одно и то же сто лет, или двести, или же бесконечное время. Во-вторых, наиболее долговечный и умерший, только что начав жить, теряют в конце концов одно и то же. Настоящее — вот все, чего можно лишиться, ибо только им и обладаешь, а никто не лишается того, чем не обладает. Если же ты не воспользуешься этим временем для собственного просвещения, оно исчезнет, как исчезнешь и ты, и более не вернется.

Следовательно, нужно сосредотачиваться на настоящем, а не на прошлом или будущем. Если конкретнее, то сожаление о прошлом и смутная тревога о будущем мешают выполнению морального долга в данный момент, поэтому необходимо сосредоточиться на настоящем. Этим Марк подчёркивает, что ценность жизни не пропорциональна её длине. В конечном счёте это отрывок, хорошо описывающий стоическую обязанность: даже если количественное время жизни отдано на волю судьбы, отношение к этому времени и дух человек должен определять сам.

Три года назад я полушутя-полусерьёзно сказал нескольким знакомым: «Лучшая жизнь — принять смертельную дозу наркотиков и умереть, потому что так можно встретить самую счастливую смерть». Большинство, подумав, соглашались, но моим чувством тогда было не облегчение от согласия, а недоумение: «Неужели все воспринимают жизнь лишь как средство для счастья?» Сейчас я понимаю это немного яснее. Предпосылка, что просто долгая жизнь — не главная задача, по-видимому, разделялась древними, включая императора Марка 1900 лет назад.

Тот, кто мечтает о посмертной славе, упускает из виду, что каждый, помнящий о нем, сам скоро умрет, за ним последует и тот, кто унаследовал ему, и так до тех пор, пока не угаснет вся память, пройдя поколения помнивших и обреченных. Но допусти, что бессмертны помнящие о тебе и неистребима память. Что тебе до этого? Я не говорю уже, что это — ничто для умершего. Но что до похвалы живому, кроме разве имущественных выгод? Оставь же теперь заблаговременно заботы об этом суетном даре, зависящем только от людской молвы.

Фраза, поразившая меня своей новизной. Обычно мы слышим: «История рассудит», «Тебе не страшен суд истории?» Но Марк — по личному ли убеждению или с точки зрения стоической философии — утверждает, что сама идея жить, накапливая мораль и заслуги ради посмертной оценки, неестественна. Его аргумент: будущие поколения — такие же несовершенные, предвзятые, обычные люди, которые когда-нибудь умрут и исчезнут. Это показывает, насколько радикально написаны «Размышления». До этой книги я встречал похожие тезисы в оптимистическом нигилизме, кинизме и т.д. И повторение этой идеи в книге было одновременно удивительным и неудобным опытом. Даже если они правы, реалистичнее предполагать обратное и уважать жизнь каждого. Я опасаюсь, что это может чрезмерно обесценивать человеческую жизнь.

Если ты огорчаешься по поводу чего-либо внешнего, то угнетает тебя не сама эта вещь, а твое суждение о ней. Но устранить последнее — в твоей власти. Если же тебя огорчает что-либо в твоем собственном настроении, то кто мешает тебе исправить свой образ мыслей? Точно так же, если ты огорчаешься по поводу того, что не делаешь чего-либо, представляющегося тебе правильным, то не лучше сделать это, нежели огорчаться? «Но этому препятствует нечто более сильное, чем я». — «Тогда не огорчайся, ибо не в тебе причина бездействия». — «Но жизнь лишается для меня цены, если я не сделаю этого». — «Уйди же из жизни без злобы, как ты опочил бы и по совершении своего дела, сохраняя благожелательность даже к тому, что стояло на твоем пути».

Однако самоубийство оценивается отрицательно. И важно отметить, что его аргумент основан не на привычном для нас жизнецентричном мышлении вроде «жизнь — самое ценное, что есть у человека, и отвергать её — величайшая глупость». В этой связи интересен комментарий составителя, который хочется процитировать. Эпиктет говорит: «Но важно вот что: помни, что дверь открыта. Не будь трусливее детей. Когда игра детям больше не в радость, они говорят: «Я больше не играю» — и уходят. Если же ты остаёшься — перестань стонать». То есть самоубийство как выбор, а не бегство, — вполне допустимая альтернатива, и в этом нет ничего странного.

Терпимое мировоззрение Марка

Приучай себя внимательно относиться к словам других людей и старайся по возможности проникнуть в душу говорящего. Если ты будешь рассматривать отдельно взятого человека, то тебе станет ясно, что нет нужды беспокоиться о его мнении. Ибо мы созданы для совместной деятельности, как ноги и руки, веки, верхняя и нижняя челюсти. Поэтому противодействовать друг другу — противно природе.

Особенно вторая цитата, на мой взгляд, пронизывает суть этой книги. Марк последовательно подчёркивает необходимость прислушиваться к словам других. При этом он не призывает принимать всё безоговорочно — исходя из стоической предпосылки, что все люди — разумные существа, он утверждает, что нужно сначала внимательно изучить предысторию и контекст возникновения мнения, даже если оно кажется вздором. Это было близко моим собственным мыслям, и я почувствовал некоторое утешение. Конкретно я думал примерно так: «Даже самое абсурдное мнение — это человек, который воспринимает тот же мир теми же органами чувств и интерпретирует его через те же когнитивные процессы; поэтому лучше признать в нём товарища и убеждать, а не отвергать как ошибку или игнорировать».

Например, я считаю, что нужно тщательно разбираться в причинах, по которым преступник решился на убийство, изнасилование, поджог, контрабанду; в причинах, по которым политический экстремист приобрёл такие убеждения; в мотивах, побудивших человека спрыгнуть с высотного здания. Независимо от отвращения, нужно мысленно пройти по их жизни в обратном порядке и проследить её. Однако, когда я высказывал окружающим мнение «разве мы не должны так поступать?», большинство не проявляло интереса к таким усилиям и считало это не необходимой эмпатией, а утомительной уступкой — таков мой личный опыт. У меня часто складывалось впечатление, что вместо попытки понять принципы действий предпочитают списать всё на уникальные особенности человека и закрыть тему. Это был один из повседневных диссонансов, но я получил хотя бы небольшой совет, и это утешило.

Страдающему разлитием желчи мед кажется горьким; страдающие бешенством боятся воды, а детям кажется прекрасным мяч. На что же я буду гневаться? Или ты думаешь, что заблуждение менее способно к таким действиям, нежели разлитие желчи у больного или яд у страдающего бешенством? Люди рождены друг для друга. Поэтому либо наставляй их, либо терпи.

Однако некоторые моменты неизбежно вызывают критику. Раньше он говорил проникнуть в душу другого и понять, а здесь сравнивает людей с больными и заканчивает «наставляй или терпи» — подход другой. Безусловно, это высказывание говорит о терпимости с точки зрения общественного долга. Но если использовать метафору больных желтухой и бешенством для сравнения с реальными ситуациями, возникает риск: на том лишь основании, что другой придерживается иного мнения, записать его в желтушные или бешеные. Хотя в мире действительно происходит и такое, фраза допускает неоднозначное толкование и довольно радикальна. Суть высказывания в том, что не стоит злиться на больных желтухой или бешенством, но между стремлением понять и стремлением терпеть есть разница.

Прозрения, объединяющие эпохи

Все зависит от убеждения. Это ясно из изречений циника Монима. Но и польза его слов будет ясна для того, кто сумеет уловить заключающееся в них ядро истины. Устрани убеждение — устранится и жалоба на вред. Устрани жалобу на вред — устранится и самый вред.

Это напоминает буддийскую концепцию «всё суть лишь сознание» (il-yu-shim-jo). В действительности, не только буддизм — древние мысли, кажется, последовательно указывают, что человеческие критерии в конечном счёте — лишь иллюзия. Одна вещь, которую я в последнее время особенно остро осознаю: мы воспринимаем и интерпретируем реальность через тело. Хорошее и плохое, удовольствие и страдание — по своей сути субъективны, проистекают из собственных ценностных суждений, основания которых, как правило, поверхностны. Конечно, это не означает, что нужно отрицать чьё-либо восприятие реальности. Но сомнение необходимо. В этом контексте иногда необходимо, чтобы собственная интуиция была опровергнута.

Согласно примечаниям, Марк испытывал давление: он должен был стать хорошим человеком до того, как его время истечёт. Поэтому он, по-видимому, фокусировался на том, чтобы отведённое ему время не было потрачено впустую, быстро освободиться от отвлекающих факторов и стабильно наслаждаться жизнью. В таком случае утверждение о необходимости перестроить свою точку зрения до того, как почувствуешь боль, появляется из того же принципа, что и указание на бессмысленность оглядки на чужое мнение. Каков бы ни был принцип, удивительно, что такие рассуждения существовали более двух тысяч лет назад.

Устрани убеждение — устранится и жалоба на вред. Устрани жалобу на вред — устранится и самый вред. Человеку свойственно любить и заблуждающихся. Проникнись мыслью, что они сродни тебе, что прегрешают они по неведению и против своей воли, что еще немного — и тебя, и их настигнет смерть, и что никто из них не причинил тебе вреда, ибо не сделал твое руководящее начало худшим, нежели оно было до того.

Меня порадовало, что одной фразой разбивается часть современного подхода, пытающегося просчитать всё в жизни как прибыль и убыток. Глядя на последние социальные тенденции, кажется, что серьёзные разговоры о сотрудничестве уступают место тому, как равномерно распределить работу и что считать справедливым. Это необходимые обсуждения, но зацикленность на чьей-то выгоде и убытке расточительна. Тем более что это лишь субъективное ценностное суждение. Конечно, этот абзац вряд ли написан с намерением заставить человека безоговорочно соглашаться на убыток или подавлять эмоции — гнев, раздражение, чувство несправедливости. Мне кажется, он скорее призывает выйти за рамки чувства жертвы и действовать рационально, опираясь на факты. А это можно связать и со следующим:

Одни люди, сделав кому-нибудь одолжение, склонны требовать от него признательности. Другие не склонны к этому, но все же в глубине души считают его своим должником и отдают себе отчет в том, что они сделали. Есть, наконец, и такие, которые некоторым образом и не отдают себе отчета в том, что они сделали; они подобны лозе, приносящей виноград и ничего не добивающейся после того, как произведет свой плод: так бегает лошадь, так выслеживает собака, так собирает мед пчела. Человек же, сделавший добро, не кричит об этом, а переходит к другому делу, как лоза, которая в урочное время должна вновь принести виноград.

Когда я читал это, то подумал: «Ну, очевидно же» — и пропустил. Но закрыв книгу и вернувшись к повседневности, я стал часто вспоминать эту фразу. Каждый раз, когда представлялась возможность стать хорошим человеком и когда моя доброта возвращалась ко мне, я понемногу размышлял, не ставлю ли я себя в положение кредитора. Марк указывает на базовую перспективу человеческих отношений. Не обязательно быть беззаветно самоотверженным, но чтобы добро оставалось добром, нужно быть беззаветно самоотверженным.

Заключение рецензии

Марк, каким я его ощутил, — человек одновременно скромный и, как ни парадоксально, эгоцентричный. Однако его акцент на терпимости не казался лицемерным. Он старается уважать и принимать всех людей как часть разумного сообщества, но при этом отмечает неизбежные реалии — это неизбежное противоречие. «Размышления» ценны тем, что рассматривают баланс в этом промежутке.

Кроме того, текст написан в основном абстрактными понятиями — «разум», «мысль», «способность», «порок», «возможность», «воля», «проклятие», «похвала», «сожаление» — что затрудняло точное понимание намерений. При переводе с греческого оригинала неизбежно возникло много искажений, но, не имея возможности изучать классический греческий, я не мог быть уверен в своём понимании смысла — это было досадно. Закрыв книгу, я почувствовал пустоту и сожаление: «Уже всё?» Я смог осознать, что такие известные фигуры Древней Греции, как Эпикур, Сократ, Диоген, о которых я раньше думал легкомысленно, — это важные фигуры в истории человечества. Плотность мыслей высока, объём велик — думаю, с возрастом, открыв книгу снова, смогу прочитать её более глубоко.

Что касается структуры: комментарии очень богаты, и следовать за ними, конкретизируя контекст, — отдельное удовольствие. Удивляешься, насколько последовательно Марк повторяет одни и те же аргументы. Кстати, в комментариях постоянно упоминаются «Пир» Платона, «Федон», «Апология Сократа» — я запомнил эти книги, когда выбирал, что почитать. После «Размышлений» пробудился интерес, и, возможно, когда-нибудь я за них возьмусь.