Читая «Дао дэ цзин» в переводе Ли Сокмёна

О книге

Это лишь один из множества комментариев

«Дао дэ цзин» издательства Minumsa

Эта книга — комментарий к оригинальному «Дао дэ цзин». Поскольку текст написан в столь древние времена, сейчас его можно прочитать полностью на Викитеке и других ресурсах, но из-за сильного сжатия смысла ради поэтического ритма и многих аспектов, которые кажутся чуждыми современному человеку, самостоятельно читать его довольно сложно. В этом контексте прочитанный мной «Дао дэ цзин» издательства Minumsa — на самом деле лишь один из множества комментариев и ещё одних комментариев к этим комментариям. Как и подобает классике, которую можно понять с таким трудом, у меня, как и в случае с недавними «Размышлениями» (Meditations), были предубеждения — не устарела ли философия Лао-цзы в XXI веке? Я открыл книгу и, как и в прошлый раз, был приятно поражён.

Дао, которое можно выразить, не есть вечное Дао; имя, которое можно назвать, не есть вечное имя

道可道也，非恒道也。名可名也，非恒名也。

Первая же строка задаёт тему ограниченности языка. Читая древний китайский текст, я чувствовал себя школяром, твердящим вслед за учителем: «Конфуций сказал, Мэн-цзы сказал», но по мере погружения становилось ясно, что это не слепое следование литературоцентризму, а встреча с прозрениями, объединяющими эпохи. Понятие «дао» пронизывает все главы книги, и Лао-цзы с самого начала провозглашает природный принцип, символом которого оно выступает.

Я прочитал книгу только один раз, но сразу после прочтения у меня возникло сильное чувство дежавю. Когда я пытаюсь объяснить другим ощущения от любимых занятий — программирования, рисования, фотографии — я каждый раз осознаю, что не могу полностью передать принцип словами. Можно лишь приблизиться, но контекст, всплывающий в голове, невозможно передать идеально. Вот почему в ситуациях вроде передачи дел за фразой «объяснениями всё равно не понять, правда?» следует «на практике узнаешь». Это не недостаток способностей говорящего или слушающего — это ограничение самого языка. Лао-цзы лаконично заключает эту ситуацию в формулу «обычное дао — не дао» и «обычное имя — не имя»: языковые соглашения абстрактны и неопределенны, и термин не может полностью вместить понятие.

Переводчик поясняет: вещи и явления изначально не имеют имён; люди договорились называть их так или иначе, но часто принимают это условное имя за фиксированную сущность. Однако имя не может раскрыть саму вещь — в момент называния оно уже перестаёт быть тем, что обозначает. Та же логика применима к относительности красоты и безобразия, добра и зла, длины и краткости — эти понятия не имеют собственной сущности и существуют только в сравнении, что и является неизменным порядком природы.

Таков комментарий автора. На первый взгляд это напоминает концепцию «воображаемых вымыслов» из «Sapiens», но вывод не в том, что это сделало возможной человеческую кооперацию, а в том, что это порождает недопонимание, поэтому нужно отбросить это и сосредоточиться на сути — саморефлексивное убеждение. Как я заметил ещё при чтении «Sapiens», людей, указывающих на это, по моему личному опыту, не так много. Даже если априорно это известно, в повседневных разговорах чаще пытаются выяснить, кто прав, а кто нет, вместо того чтобы отражать это открытие. Обидно, если учесть, что уже первое условие для такого обсуждения портит взаимопонимание.

Это было не только отличным лингвистическим наблюдением, но и обрадовало меня своим совпадением с недавними мыслями. Моя мысль пятилетней давности: «Жёсткий образ мыслей не всегда правильный»; четырёхлетней давности — из лекции профессора психологии Ким Гёниля из Университета Аджу: «Имя существительное — уникальная часть речи, созданная человеком для сокращения объёма мысли» — затем, встретившись с критикой цифровой зависимости в моей рецензии на «Искусство войны» («нужно достичь уровня извлечения сути»), привели к небольшому убеждению в контексте «Дао дэ цзина» Лао-цзы. Язык и письменность — безусловно, чрезвычайно полезные инструменты, но у них есть пределы в передаче смысла. Нужна способность выходить за пределы формы и исследовать бесформенный смысл, заключённый внутри.

Отрицание и критика искусственности (人爲)

六親不和，案有孝慈。 國家昏亂，案有貞臣。

Переводчик поясняет, что Лао-цзы не отрицает сыновнюю почтительность или родительскую любовь как таковые — он критикует социальную атмосферу, которая чрезмерно их подчёркивает. Истинная почтительность должна быть спонтанным чувством, а не вынужденной или внушённой. Аналогично, обилие «верных сановников» — не признак стабильного государства, а симптом смутных времён; вместо того чтобы восхвалять их жертвенность, лучше жить в мире, где такие фигуры просто не нужны.

Этот отрывок хорошо демонстрирует очарование «Дао дэ цзина». На первый взгляд это может показаться игрой слов, но можно заметить, что это часть дискурса о взаимозависимости красоты и безобразия, добра и зла. Парадокс того, что сами понятия верности и сыновней почтительности предполагают мир, в котором они отсутствуют, интересен сам по себе, но суть здесь — критика возвеличивания искусственных ценностей. Лао-цзы указывает, что искусственность (人爲) заставляет сосредотачиваться на форме, а не на истинной добродетели. Если отмахнуться от этой критики фразой «лишь бы всё было хорошо», то, с точки зрения Лао-цзы, это будет неспособностью разглядеть искусственную ценностную систему и погоней за иллюзией, оторванной от дао (道). Это сильно напоминает школу киников на другом конце земного шара.

Однако, хотя содержание понятно, оно кажется слишком идеалистичным. Глядя на мировую историю войн, конфликты неизбежны, а реализовать идеи даосизма политически кажется крайне сложным. Лао-цзы говорит, что нужно хорошо управлять ситуацией, чтобы верные сановники (貞臣) не понадобились, но в некоторых случаях происходят непреодолимые стихийные бедствия. Как и многие мысли того времени, помимо «ста школ», Лао-цзы, по-видимому, слишком доверял своей интуиции — это впечатление трудно стереть. Позже это конкретизируется в уникальной даосской политической философии, которую мы рассмотрим ниже.

上義為之，而有以為也。上禮為之，而莫之應也，則攘臂而仍之。

Переводчик объясняет градацию конфуцианских добродетелей с точки зрения Лао-цзы: человеколюбие (жэнь) — естественное проявление сердца; справедливость (и) — уже метод регулирования внешних условий, где внешние нормы начинают цениться выше внутренней автономии; ритуал (ли) — стадия принудительного регулирования, где человек утрачивает самоуважение и низводится до объекта одностороннего управления. Поэтому Лао-цзы критикует ритуал как свидетельство утончения верности и начало смуты.

Эта фраза показалась мне замечательной. Долгое время конфуцианство было основой порядка в Восточной Азии. Особенно если посмотреть на историю Восточной Азии, конфуцианская мысль и после периода модернизации продолжает функционировать как негласная предпосылка общественного порядка. Мои родители и бабушки с дедушками, хотя и не строго соблюдают иерархию между мужчиной и женщиной, родителями и детьми, нет-нет да и упомянут об этом. Многие, включая меня, до сих пор наливают вино и проводят поминальные обряды перед могилами предков на Новый год (Соллаль) или Чхусок. Конфуцианство настолько привычно нам, что сам отказ следовать этому культурному конвейеру ощущается как необразованность, непорядочность или, по меньшей мере, неловкость.

Но лично я долгое время чувствовал неприятное послевкусие от этой конфуцианской культуры. Родители звали меня вместе проводить поминальный обряд, но уклонялись от объяснения, зачем это нужно. У меня были вопросы: почему почитание предков должно выражаться именно в том, чтобы лить вино на могиле и кланяться? Следуют ли эти люди конфуцианским учениям в повседневной жизни? Есть ли у них чёткие источники вроде «Сарье пхённам» или «Ли цзи»? Но спросить было нелегко. В давящей атмосфере наблюдать, как несколько взрослых в чёрных носках и рубашках кланяются перед ширмой, а потом и самому нужно было делать то же самое — это было совершенно непонятно. Я знал, что поминальные обряды — это традиция и её нужно принимать, но эта традиция по большей части — лишь форма, лишённая смысла.

И Лао-цзы критикует именно это. Преодоление искусственности, прямая конкуренция с конфуцианством. Сначала я думал, что это просто смело, но был удивлён, прочитав часть, где он указывает на гротескность ситуации, когда форма подавляет суть. Его тезис хорошо объясняет то неудобство, которое я чувствовал. Если бы почитание родителей и поминальные обряды были спонтанными, без фиксированного времени и правил, и проистекали из человеческой природы — как «он жил в действительно трудные времена» или «я скучаю по его улыбке, когда он давал мне кусочек ттокка (рисового пирога)», — то это чувство есть и у меня, и не было бы ни вопросов, ни дискомфорта.

Идеальное правление по Лао-цзы

Переводчик излагает политическую философию Лао-цзы: государь, постигший дао, осуществляет недеяние (увэй) — уважает спонтанность народа и по возможности не приказывает и не указывает. При таком подходе народ управляется сам собой. Проблема современных лидеров, по Лао-цзы, в том, что они навязывают унифицированные ценности и стандарты, не учитывая разнообразие качеств каждого человека. Если лидер хитрит и жаден, народ подражает ему, и страна идёт к гибели.

Критика Лао-цзы ограничений языка и формальных ценностей ведёт к его уникальной политической теории. Суть — уважать, в лучшем случае, и, по крайней мере, использовать автономию каждого человека. На самом деле это довольно красивые слова. Лао-цзы утверждает, что государь — не тот, кто навязывает народу унифицированные ценности, а тот, кто согласовывает принципы, позволяющие проявиться автономии каждого. Это взгляд, который достижим только когда смотришь на социальную организацию не как на продукт иерархии, а как на равноправное сообщество и единую экосистему. Учитывая, сколько современных руководителей с приставкой «начальник» считают нисходящий формат желательным способом ведения дел, это кажется очень значительным.

Тем не менее, утверждение о необходимости отсечь знание и мудрость по-прежнему трудно принять. Сначала я пытался мягко истолковать это как предостережение против хитростей и уловок, но, убедившись, что это включает всё, что мы знаем как науку и учёность, был весьма удивлён. Думаю, это связано с тем, что время написания «Дао дэ цзина» — это эпоха, в которой силу знания было трудно ощутить. В V веке до н.э., когда ещё существовало царство Чжоу, даже бумага не была изобретена. Если бы автор увидел современное книгопечатание, компас, достижения гражданского и электронного машиностроения, а также зрелость современного интеллекта, пользующегося ими, он, думаю, высказал бы несколько иное мнение.

Заключение рецензии

Связывая с опытом написания кода, я почувствовал знакомство с подходом к проектированию программной архитектуры. Важный аспект объектно-ориентированного программирования — концептуальная объективация вещей. Если традиционное процедурное программирование — явное описание прямых команд и указаний проектировщика, то объектно-ориентированное фокусируется на создании общей схемы взаимодействия, уважая автономию каждого объекта. Конечно, это не строгая реализация дао (道), но схоже с тем, что принципы и правила, сложившиеся в голове, упорядочиваются в потоки данных.

Особенность структуры книги в том, что помимо толкования оригинала, она подробно сравнивает содержание различных версий. Это важно не только для понимания исходного замысла, но и потому, что нельзя игнорировать исторический статус искажённых рукописей. Как Библия или буддийские сутры существуют в разных версиях, автор, стремясь к максимально нейтральному изложению «Дао дэ цзина», не мог обойти этот аспект. Поэтому книга в целом оставляет впечатление, что она ожидает от читателя умения читать на классическом китайском. Комментарии автора ещё туда-сюда, но часть сравнения версий действительно сравнивает иероглиф за иероглифом, чтобы сопоставить намерения и смыслы — это может сбить с толку и показаться лишним тому, кто не знаком с классическим китайским. Но этот объём обычно составляет половину главы или больше, так что можно регулировать темп чтения и быстро проходить эти места.